Трухину хотелось бы верить, что спор его с секретарём райкома был случайным. Что после этого спора Марченко почувствовал себя задетым и из оскорблённого самолюбия наказывает теперь Трухина. Хорошо, если всё это так.
А если не так?
В партии идёт острая борьба с правыми и троцкистами. "Политическая борьба не знает пощады", — сказал как-то Марченко. Трухин уже не помнит, по какому поводу это было сказано. Но слова эти память удержала.
"Но ведь он же больной, страдающий недугом человек. Он может говорить многие резкости от раздражения", — шли мысли в голове Трухина. В конце концов он решил об этом не думать. Важнее определить для самого себя линию поведения на ближайшее время.
Но и это оказалось делом трудным.
"Ехать или не ехать мне в Кедровку? — думал Трухин. — Как же я могу поехать, когда задание — восемь тысяч пудов — явно невыполнимое. Я должен буду прибегнуть к стукаловским методам грубого администрирования, идти против себя, против того, что я считаю правильным…
А если я не поеду, — думал Трухин дальше, — что это будет? Саботаж задания райкома? Меня обвинят во всех смертных грехах и, чего доброго, исключат из партии. Стукалов станет торжествовать! А может быть, и Марченко. Но как я появлюсь сейчас в Кедровке, как стану говорить с мужиками?
Ехать или не ехать?"
Дверь в комнату Трухина немного приоткрылась, и в щель просунулась голова в лохматой шапке. Затем дверь открылась шире, и на пороге встал Демьян Лопатин. С минуту он смотрел на Трухина, и живое волнение отражалось на его лице. А тот продолжал сидеть задумавшись, не замечая его. Наконец Лопатин сделал шаг вперёд.
— Паря, Трухин! — позвал он тихо. — Степан Игнатьич!