— Ну, я, — сказал Григорий и пожал протянутую руку.
— Вот видишь, я тебя сразу узнал. Мне про тебя в райкоме сказали.
"Да не тяни ты, чёрт! Кто ты такой есть?" — с досадой сказал про себя Григорий, думая о погибшей птице. Но в следующую минуту лицо его осветилось скупой улыбкой.
— Гаранин, — назвал приезжий себя. — Двадцатипятитысячник.
— Двадцатипятитысячник? Вот, брат, хорошо! — сказал Григорий. — Сразу попал ты в жаркое дело. У нас, знаешь, тут чего сегодня стряслось… — и он стал рассказывать о гибели обобществлённых кур.
Подошёл Тимофей Селезнёв. Гаранин снял пальто, повесил его на гвоздь. Под пальто у него была простая русская рубаха с накладными карманами и частыми пуговками по вороту. Узкий наборный ремешок ловко перехватывал её. Тёмные брюки в одном месте были аккуратно заплатаны. Лицо у Гаранина ещё молодое, бритое. На щеках и на лбу виднелись следы угольной пыли или мельчайших порошинок.
— Я к жаркому климату привык, а у вас тут холодно, — сказал Гаранин.
— Ты откуда же приехал? — спросил Григорий.
— Из Баку. Слесарем там работаю на нефтепромыслах.
— Слесарем? — переспросил Григорий. — У нас тут, брат, один слесарь тоже бывал. Ещё до войны до германской. Помнишь, Тимофей?