— Ты что, спал? — спросил фельдъегерь.
— Зачем спать? — сказал старик. — Мы при райкоме состоим, понимаем. Я один только глаз закрыл, а другим кругом посматриваю. Вот ты пришёл, я тебя сразу увидел..
— У вас что, заседание? Почему везде огонь горит?
— Порядок такой, — строго ответил сторож. — У нас завсегда огонь, когда они приходят. "Ты, говорят, Фёдор, давай полную люминацию". Конечно дело, шутют. До них был секретарь, так тот этого не спрашивал. Горит — и ладно. Да и электрики тогда не было, а керосиновые лампы. Вечерком все разойдутся, погасишь лампы — и будь здоров до утра. А нынче, брат, нет. Я даже при свете спать выучился. А как же? Они приходят, должно гореть во всю ивановскую! И скажи, чего оно такое? — сторож перешёл на доверительный полушёпот. — К примеру, заседание, я понимаю! А то ведь одни! Одни сидят — и чтоб кругом светло! Не любят в темноте. Как приехали, помню, так сразу с железной дороги начальника и сейчас ему приказ: "Проводи электрику!" Вот провели теперь, мы и жгем!
Сторож, лукавый старик, рассказывал и смотрел, как относится к рассказу его слушатель — одобряет или порицает. Но фельдъегерю было не до разговоров.
— Где секретарь райкома? — спросил он.
— А там… вон за той дверью, — указал рукой старик. — Только ты, парень, сперва постучи.
Фельдъегерь постучался.
— Да, да, — громко сказали за дверью.
Фельдъегерь открыл её и оказался в обширном, ярко освещённом кабинете. Стояли вдоль стен ряды стульев. Большой стол секретаря, обитый зелёным сукном, был массивен; на нём лежали какие-то бумаги. В стекле письменного прибора отражались огни люстры. Марченко, в полувоенном костюме, большой, важный, с гладко зачёсанными тёмными волосами, которые хорошо оттеняли его бледное лицо, встал с высокого кресла за столом и мягким баритоном строго спросил: