Лопатин привёл их к низкому каменному дому с истёртыми гранитными плитами у входа. Среди дня над входом горела электрическая лампочка; жидкое пламя дрожало, переливаясь, в стеклянном пузырьке. В узком переулке, где стоял дом, шмыгали какие-то серые тени, словно всё здесь покрывалось дымкой таинственности — осторожной, чуткой, неуловимой. Это тревожное ощущение было разлито, казалось, в самом воздухе. Щедро светило солнце. Меж плитами у входа пробивалась уже зелёная трава, заборы давали резкие тени, а в сводчатом, довольно просторном зале кафе с рядами столиков и дубовых грубых стульев, по четыре у каждого столика, было тесновато и сыро. Посетителей обслуживали две официантки — толстые, в белых халатах; двигались они лениво.
Усадив сибиряков, Демьян отправился к буфету, где горой возвышалась третья женщина — особа лет сорока с пышной колыхающейся грудью.
— Чего вам? — спросила она низким голосом.
Демьяну приходилось не раз бывать в этом кафе. Он хорошо познакомился с буфетчицей, и она его знала, но всегда напускала на себя важный вид. А Демьян над нею чуть подсмеивался. Но в общем у них сохранялись отличные отношения. Демьян умел и находил удовольствие разговаривать с женщинами.
— Елена Петровна, — сказал он, — мне бы кофейку на пятерых и булочек.
— Кофе нет, чай есть, — отрезала буфетчица.
— Да неужто, паря? — удивился Демьян. — А мы из самого Хабаровска ехали сюда кофей пить. Чего же, нам теперь обратно поворачивать?
— Далеко ехали, — снисходительно улыбнулась буфетчица.
— И не уедем, паря, покуда не напьёмся, ей-богу! — поклялся Демьян.
— Почему? — заинтересовалась буфетчица, оглядывая бородатых гостей, — вроде староверов, а кофеем оскоромиться хотят?