— Гришка! — усмехнулся Никодим. — Ждите, этот пояснит!
— Айда в сельсовет! Узнаем…
— Ловко, ежели колхозы-то отменят! — снова раздался насмешливый голос Никодима. — Вот наши-то комячееш-ники тогда поковыряют в зубах!
"Чего он радуется?" — думал Савватей.
— Уговаривали дурака: "вступай" да "вступай"! "Записывайся"! А которых чуть не силком! Эх! — Кузьма Пряхин сдёрнул с головы шапчонку в сильнейшем волнении. — Чёрт её бей, эту жизнь!
Савватей, теперь уже молча, угрюмо шёл впереди всех, словно вёл мужиков за собой.
У сельсовета собиралась толпа. Снова — и в который уже раз на протяжении одного только минувшего года — забурлила Крутиха. Воевали крутихинцы не только сами с собою и между собою, но приходилось некоторым из них выдерживать настоящие баталии и с собственными жёнами.
— Что я говорила тебе, паразит! Говорила! Ага-а! — торжествующе кричала Перфилу Шестакову его жена на всю улицу. — А ты меня не послушал! У-у, идол, навязался на мою голову! Чтоб ты сдох, окаянный!
— Погоди… чего ты кричишь, ей-богу! — морщился от пронзительного голоса Перфил. — Надо всё толком узнать.
— Иди забирай корову сейчас же!