Лопатин сводил сибиряков в столовую — в такой же, как и другие, приземистый барак. В огромном, вытянутом в длину помещении от самого порога до окошечка в поперечной перегородке, через которое из кухни подавали блюда, стояло на тех же крестовинах до десятка столов. Они были поставлены в три ряда. Между ними — скамейки, такие же длинные, как и столы. Всё это деревянное стадо загромождало помещение. Людей не было. Впрочем, людские голоса раздавались за перегородкой. Спорили о чём-то женщины. Вот наконец фанерка, закрывавшая окошечко, поднялась Еверх. Показалось круглое девичье лицо.
— Вам кого? — спросила официантка.
— Люди, паря, пришли, надо накормить, — сказал Демьян.
В столовую вышла крепкая, здоровая девушка с сильными руками и смелым, даже несколько вызывающим выражением лица. Она с любопытством посмотрела на Лопатина с его лохматой папахой, на сибиряков. Спросила, откуда пришли. Демьян ответил.
— Чем же я вас накормлю? — сказала она. — У нас ничего нет. Ну хорошо. Садитесь. — И она пошла на кухню.
— Что же, ай отобедали? — обратился Тереха к Демьяну.
— Да нет, — сказал Лопатин, — кому теперь обедать? Зимой тут много народу столуется, а сейчас весна.
Девушка принесла сибирякам и Лопатину тарелки с жидким супом из ячневой крупы. Все стали есть. И только одному Никите Шестову не терпелось что-то узнать или спросить. Вот он отложил ложку и обратился к Лопатину.
— Демьян Иваныч, — сказал Никита, — давеча вы про товарища своего рассказывали, помянули какую-то Маланью. Это что за Маланья?
Лопатин взглянул на Никиту недоумевающе. Там, на телеге, задай ему сибиряк такой вопрос, он бы, пожалуй, обругал Никиту: не лезь в чужую душу! А здесь, после дороги, в тепле, с приятной теплотой в желудке, Лопатин продолжил свой рассказ.