Налево местность открытая, а направо сразу же за бараками поднималась сопка. Ближний склон её был голый, крутой; взбираясь по нему, то обрываясь и исчезая, то снова появляясь, петляла всё выше, вверх широкая тропа. Дальше склон зарос тайгою: стоят густой стеной толстые деревья, и когда облака или туман спускаются ниже, кажется, что ничего уже больше нет на свете — только эти низкие, словно придавленные к земле бараки у опушки леса. И тогда мнится, что стволы деревьев не имеют вершин, да и не деревья это вовсе, а забор с неровными краями…
— Проклятое дело! — ругался за спиной Веретенникова Тереха. — Совсем пропал полушубок.
Егор ещё один раз взглянул в окно и отвернулся. Дождь как будто переставал. Мокрая одежда, брошенная где придётся, исходила терпким паром.
— Печки вот нету. Сломана.
— Посушиться бы…
Веретенников открыл свой зелёный сундучок — там всё было сухо, и эта маленькая радость несколько успокоила его. Никита принёс полный чайник горячей воды.
Сибиряки пили чай, когда в барак вошёл Трухин. Брезентовый плащ с капюшоном стоял на нём колом. Трухин неторопливо прикрыл за собой дверь и, откинув с головы капюшон, поздоровался.
— Хлеб да соль! — сказал он.
— Спасибо. С нами за компанию! — пригласили сибиряки.
Трухин сбросил дождевик, сел на низкие нары. Сибиряки отставили кружки. При встрече на дороге день тому назад Степан Игнатьевич не разговаривал с мужиками. Сейчас он их спрашивал: