После того как Никула, прокравшись в дом Платона Волкова, закрыл вьюшку в непротопившейся печке и потравил кур, он стал панически бояться разоблачения. Раньше было много людей в Крутихе, которые его могли выдать, теперь их почти не стало. Теперь только два человека остались, которым кое-что известно… Потому Никула и бежит сейчас в этой толпе…
Только что промелькнула мятая шапчонка Никулы, как вслед за ним большими шагами прошёл Иннокентий Плужников. Он зорко вглядывался в темноту.
Трактор не дошёл каких-нибудь полутора вёрст до Крутихи. Гаранин издали услышал шум толпы и увидел мигающие огоньки фонарей. В груди у него стало теплее. Дал им работы этот трактор! Но машина тут не виновата. Дороги — вот главное, что, оказывается, надо идущей на поля новой технике. Эх, видели бы ребята с нефтепромысла, что он тут делает!
Несмотря на вечерний холод и безмерную усталость, рабочий вновь почувствовал бодрость, словно спешившие к нему люди несли её.
— Эй, эй! — кричали Гаранину с дороги.
— Эй! — откликался он.
Ефим Полозков с фонарём первый подбежал к Гаранину, несмотря на свою хромоту. Он осветил застрявший трактор. Под колёсами с обеих сторон чернели длинные и глубокие канавы.
— Ну, что тут? — спросил Ефим. Он повыше поднял фонарь.
Лицо Гаранина было тёмным, кепка надвинута на лоб, одетый поверх косоворотки поношенный пиджак в грязи… Рабочий повернул к Ефиму лицо, оно стало задорным, чуть озорным.
— Что, небось вся деревня бежит? — спросил он.