По этим восклицаниям можно было заключить, как сильно тоскует Тереха по крестьянской работе.
— Тебе что, у тебя Мишка накосит сена, а вот моя-то… — молвил Егор.
Он написал Аннушке, чтобы она не убивала себя сенокосом, — достаточно того, что намучится в страду, на уборке хлеба. Егор выслал ей на покупку сена деньги.
Тереха вполне был согласен с Егором, что Мишка, сын, управится с сенокосом.
— Но парень он ещё глупый, — добавлял Парфёнов и снова обращался к тому, что видел вокруг. — Трава тут какая-то не такая, — говорил он. — У нас трава так уж трава. А здесь что? Куда ни посмотрю, кругом осока. Жёсткое, верно, сено из неё.
— Есть и вязиль, я видел, — сказал Егор.
— Вязиль весь по опушкам. Да разве его соберёшь?
"Всё-то ему здесь не глянется", — думал про Тереху Егор.
На просеке сибиряки валили деревья, вырубали кустарники. Раза два-три в день у них бывала Вера — назначала и принимала работу. В остальное время они управлялись сами. Прожжённые беспощадным солнцем, отирая пот рукавами и подолами рубах, они трудились на совесть. Ширкала пила, мягкие опилки летели из-под неё на ботинки мужиков, на штаны.
— Берегись! — кричал Тереха.