Хотя Егор писал, чтобы Аннушка сено нынче не косила, а купила его на посланные им деньги, она всё же рассудила по-своему. Он жалеет, понимает, что достаточно ей и без того забот. А она думает: ещё худшая забота будет, если зима подойдёт, а лошадей и корову с тёлкой нечем будет кормить… Сено могут продавать или не продавать на кочкинском базаре — это ещё неизвестно: трава нынче плохая. Да и платить надо за сено. А если она своё накосит, будет лучше. Егор писал, чтобы продать Холзаного, но ей хотелось его сохранить.
С этими мыслями Аннушка пришла к Тимофею Селезнёву просить сенокосный надел.
— Ладно, дадим тебе надел, — сказал Тимофей. — А выкосишь?
— Выкошу… Чего бы я тогда стала просить?
— Ну, смотри, — предупредил Тимофей. — Нынче, сама знаешь, приходится каждым лужком дорожить…
Вместе со всеми Аннушка и Васька выехали на покос. Провожала их из дому Елена.
С весны Елена жила как бы двумя домами. Она успевала и у себя всё сделать так, что Григорий не был на неё в досаде, и оставалась за хозяйку в избе Веретенниковых, когда Аннушка и Васька уезжали на поле. Когда обиженная на Григория Аннушка даже её, Елену, встречала, как чужую, Елена решила про себя: "Ну, что же, если ты не хочешь, чтобы я к тебе ходила, я и не пойду больше". Но в ней было слишком сильно родственное чувство. Ей до боли сердечной хотелось иногда взглянуть на детей Егора, и в особенности на Ваську, который сильно напоминал отца, когда Егорка был маленьким, а Елена была его нянькой.
После ареста Никулы Третьякова, когда стало ясно, что Егор Генку не укрывал и хлеб у Платона не прятал, Елена захотела исправить несправедливое отношение Григория к Егору.
— Я вот хожу к ним, дою корову, помогаю. А ты чем помог? — говорила она мужу. — Письмо хоть пошли. Так, мол, и так, Егорша, ошибался я в тебе… винюсь.
Но у Григория рука бы не поднялась на такое письмо.