Вера открыла дверь в барак и остановилась. Красные косынки девушек, их нежные лица, звонкие голоса. Чубатые головы парней, их говор и задорный смех. Это была привычная, живая, весёлая комсомольская толпа, при виде которой сердце как-то по-особенному забилось.
Оглядывая барак и шумную толпу комсомольцев, Черкасов недовольно морщился. "Ребятишек послал комсомол. Крику много, а толку?" Черкасов не переносил шума и суеты.
Помещение в третьем бараке разделялось на две половины сшитыми вместе простынями. По одну сторону находились парни, а по другую девушки. Но едва только Трухин и Черкасов показались здесь, как простыни взвились кверху, закрученные чьей-то дерзкой рукой. Парни и девушки перемешались. Трухин и Черкасов оказались окружёнными молодёжью. И чего только не пришлось им тут услышать! Жалобы на неустроенность, смех и даже слёзы какой-то совсем молоденькой девчонки, которая никак не могла забыть последних минут прощанья с матерью во Владивостоке. И вопросы, вопросы — они сыпались на Трухина и Черкасова со всех сторон.
Черкасов поднял руку, желая говорить. Наступила тишина, очень краткая, продолжавшаяся мгновение. Стало слышно, как в дальнем углу барака подруги уговаривали эту девчонку, что вспомнила о матери.
— Дура, чего расплакалась? — говорил грудной голос с нотками сочувствия и участия.
— А тоже на собрании выступала, других агитировала, а сама… — с упрёком, напористо выговаривал другой девичий голос. — Замолчи, слышишь!.
— Ей надо портянку дать, пусть утрётся! — раздался звонкий озорной голос какого-то спрятавшегося за спины других парнишки.
— Хулиганы! — возмутились девушки.
Черкасов опять поморщился.
— Вы не думайте, что приехали к тёще на блины, — начал Черкасов. — Здесь надо работать, выполнять план…