Егору зимняя работа в лесу правилась. Она напоминала ему дни молодости, когда приходилось в Скворцовском заказнике пилить дрова. Выходили они тоже тогда в лес несколько человек, шумной вольной артелью. В лесу разделялись. Начинали пилить в полушубках, кончали — в рубашках. Всё пролетало мимо — и малиновые зори, и голубой, в снегах, полдень. А что за прелесть потом, поздним уж вечером, сидя на свежем пне, закурить с устатку и, не чувствуя ни ломоты в костях, ни тяжести в руках, идти в зимовье, сидеть там и пить чай — крепкий, ароматный, настоенный, кажется, на самих запахах елового леса. Пить чай и разговаривать — немногословно, так, чтобы не подумали, что парень задаётся или хвастается. Разговаривать по-сибирски — сказать и помолчать, опять сказать… Пошутить при случае, но не слишком расшучиваться — зубоскалов народ не любит. И вот уже свеча погасла, и ты накрылся полушубком с головой, но кто-то ещё что-то рассказывает, и глуше доносятся до тебя эти голоса. Потрескивают дрова в железной печке; печка жарко топится. И первое видение — на границе сна и яви — посещает тебя. Что-то очень привычное, родное, кровное. Ты засыпаешь. И мнится, что ещё только минуту назад — всего лишь одну короткую минуту — бормотали тебе лесные лешие из тёмных углов зимовья какую-то небыль. А ночь уж прошла. Рассвет. Трещат углы и стены от мороза. Поворачивайся, парень, живее! Послушай, как звенят прокалённые стужей чурки. Любо стукнуть их топором! Топор-колун на длинном топорище в руках. Шире расставляй ноги, парень, посильнее размахивайся. Р-раз! Летят чурки поленьями, растут поленницы; бугрятся под рубашкой мускулы, горячая кровь бунтует в жилах…
Зима. Голубые снега. Чёрная, ещё не разбуженная солнцем тайга. Молодость. Сила. Да есть ли что-нибудь на свете чудесней такой жизни, когда труд и счастье неразделимы!
Егор Веретенников работал в иманской тайге, а видел себя в родных краях. Но и здесь многое было ему по нраву. Одно только бередило его душу: тоска по дому, по семье… Клим Попов сравнил его с пнём, что очутился посреди колеи, с пнём, который задевает каждое колесо. Горькое это сравнение Егора сначала обидело, а потом он раздумался. Пока дерево растёт, оно никому не мешает, наоборот, оно может радовать глаз, им любуются, оно даёт плоды, самый вид его украшает землю. Но вот дерево загнило, остановилось в росте. Снаружи оно ещё зелёное, а внутри — гниль, пустота. Дерево умирает. Потом оно падает. Остаётся пень. Не заводятся ли и в душе нашей такие пни?
С тех пор как Егор Веретенников, придя на собрание в посёлок, неожиданно для себя обнаружил, что Клим Попов, с которым он завёл здесь такое хорошее знакомство, что этот всегда аккуратный и подтянутый человек, который ему так понравился, коммунист, он сделал и некоторые другие сажные открытия. Своих сельских коммунистов он как-то побаивался. А этого вот нет! То, что Клим коммунист, а он беспартийный, ничуть не нарушило начавшейся дружбы. А почему бы это? Егор стал раздумывать. От него идёт это новое чувство, или от Клима Попова? Может быть, Клим Попов и его товарищи более настоящие коммунисты, а Григорий и его крутихинские товарищи — похуже?
Да вроде бы и нет, если разобраться… Здесь всё, что появляется нового, всё, что поднимает народ на новые дела, начинается коммунистами — это Егор знает, — всё идёт из рабочего посёлка, где существует комячейка. И в деревне тоже всё ведь от комячеешников. Там они — против кулаков, за колхозы. Здесь — тоже против классового врага и за хорошую коллективную работу. В чём же разница?
И тут вдруг он догадался: разница в том, что сельские коммунисты его сильно задевали, а эти нет! От тех только и жди беды… А от этих ничего плохого лично для себя он не ожидал… Вот лодырям, лентяям, шептунам, пробравшимся сюда кулакам от них не поздоровится… А ему, честно работающему человеку, нечего опасаться!
Так почему же он своих сельских опасался? И тут Егор подумал: ведь в той своей жизни он и сам-то был не так чист, как в этой… Коня-то всё-таки у Волкова почти задарма прикупил. Баб-то, соседок, за хлеб, данный взаймы, заставлял в жнитво дарма на себя поработать… А если бы и здесь он стал дружить с летунами, лодырями, подрывать общее дело, разве не опозорился бы перед здешними коммунистами?
Вот выпил он недавно, погулял. И ничего плохого будто не сделал. А как на него налетел Клим Попов! Ой-ой-ой, что ему было!
— Ты, — говорит, — что же, Егор, а? Вместо того чтобы людей остановить, сам на спиртягу кинулся!
— Да ништо не сделалось… Ну, погуляли маленько… Ну, покуражились. На работу-то мы вышли? С похмелья-то ещё хлеще лес валяли… Сибиряки наши — это, знаешь, какой народ! — пытался отговориться Егор.