Мог ли я с кем бы то ни было из друзей, кроме Гиллеля, говорить о том, что я пережил?
Хотя в тихие часы последних ночей ко мне вернулось воспоминание о невыразимой жажде чудесного, лежащего по ту сторону бренного мира, о жажде чудесного, терзавшей меня с самого раннего детства – однако, исполнение моей мечты налетело на меня с внезапностью бури и яростно заглушило ликующий крик моей души.
Я пугался минуты, когда приду в себя и почувствую все случившееся в его жгучей реальности, как настоящее.
Только бы не сейчас! Сперва испытать наслаждение видеть, как нисходит на меня невыразимое сияние.
Это было в моей власти! Надо было только войти в спальню, Открыть шкатулку, где лежала книга «Ibbur», подарок невидимого существа.
Давно ли коснулась ее моя рука, когда я клал туда письма Ангелины?!
Снаружи слышится смутный гул, порывы ветра сбрасывают с крыш накопившиеся там снежные глыбы. Потом глубокая тишина, снежный покров мостовой заглушает все звуки.
Я хотел было продолжать работу, но вдруг – звон металлических подков внизу, на улице, с летящими из-под них искрами.
Открыть окно, чтобы посмотреть, было невозможно: морозные объятия льда скрепляли его края твердым цементом, и стекла до половины были занесены снегом. Я видел только, что Харусек, по-видимому, мирно стоял со старьевщиком Вассертрумом. Не вели ли они между собой беседу? Я видел, как на их лицах обозначилось изумление, как оно росло, и как они безмолвно уставились, очевидно, в экипаж, только что прокативший мимо.
Это муж Ангелины! – мелькнуло у меня в голове. Не могла же это быть она сама. В своем экипаже появиться здесь, на Петушьей улице, у всех на глазах – это было бы подлинным безумием. Но что сказать ее мужу, если это он, и если он станет задавать мне вопросы?