Использовать каждое существо, насколько возможно, для собственного удовольствия и затем отбросить его как выжатый лимон, вот в чем приблизительно состоял алфавит его прозорливой воспитательной системы.
Вы поймете, господин Пернат, что деньги являлись в его системе ключом к могуществу и рычагом первостепенной важности. Сам он заботлино скрывал свое богатство, скрывая во мраке границы своего влияния. И вот он изыскал средство воспитать такую же черту в своем сыне. Он позаботился при этом смягчить для него горечь нищенской жизни. Он опьянял его инфернальной ложью о «красоте», разоблачал перед ним внешнюю и внутреннюю сторону эстетики, учил его благоухать полевой лилией, а внутренне быть хищным коршуном.
Разумеется, эта «красота» вряд ли была его собственным изобретением,– вероятно, это было исправленное издание совета, исходившего от какого-нибудь более образованного человека.
То, что впоследствии сын отрекался от него, где и когда только мог, не обижало его. Напротив, он считал это его долгом , потому что любовь его была бескорыстна. Как я однажды выразилась о моем отце: такая любовь переживает смерть.
Мириам на минуту смолкла; и я видел по ней, что она продолжает размышлять в том же направлении. Я это понял по изменившемуся звуку ее голоса. Она сказала:
– Странные плоды вырастают на древе иудейства.
– Скажите, Мириам,– спросил я,– вы никогда не слыхали, что у Вассертрума в лавке стоит восковая фигура? Я уже не помню, кто рассказывал мне об этом… может быть, это даже приснилось мне…
– Нет, нет, это совершенно верно, господин Пернат: восковая фигура в натуральную величину стоит у него в углу, в котором он спит на соломенном мешке, среди своей рухляди. Он много лет тому назад взял его в покрытие долга у одного содержателя балагана только потому, что она была похожа на одну девушку-христианку, которую он, по-видимому, когда-то любил.
«Мать Харусека!» – мелькнуло у меня.
– Вы не знаете, как ее звали, Мириам?