– Знаете, я передумал… все это. Так лучше. Ничего не выйдет. Хорошо. Прошло, так прошло.
Я старался читать в его глазах.
Он выдержал мой взгляд, но это стоило ему таких усилий, что он судорожно схватился рукою за спинку кресла.
– Это радует меня, господин Вассертрум,– как можно дружелюбнее сказал я,– жизнь и так слишком печальна, зачем еще отравлять ее ненавистью.
– Правильно, как будто вы читаете по печатной книге,– облегченно промычал он, полез в карман и снова вытащил золотые часы с выпуклой крышкой.– И чтобы вы поняли, что я это говорю серьезно, вы должны взять у меня эту безделушку. В подарок.
– Что вам пришло в голову,– запротестовал я.– Не думаете же вы…– я вспомнил то, что Мириам говорила о нем, и протянул руку, чтобы не обидеть его.
Он не заметил этого, вдруг побледнел, как стена, насторожился и прошипел:
– Вот, вот. Я знал. Опять этот Гиллель! Это он стучит! 10 Я прислушался и вышел в первую комнату, для его успокоения полузакрыв за собой дверь.
На этот раз был не Гиллель. Вошел Харусек, приложил палец к губам, чтобы дать понять, что он знает, кто здесь, и сейчас же, не дав мне опомниться, обрушился на меня целым потоком слов.
– О, досточтимый и дражайший майстер Пернат, как найти мне слова, чтобы выразить мою радость по поводу того, что я застал вас дома и совершенно одного…– Он говорил по-актерски, и его напыщенная ненатуральная речь так не гармонировала с его перекосившимся лицом, что мне стало жутко.