Кельнерша раздумывает.
– Из посетителей? нет… Постойте: биллиардный маркер, вон тот, что играет там со студентом в карамболь – видите? Вон тот, с крючковатым носом, старик – он здесь всегда жил и все вам расскажет. Позвать его, когда он кончит?
Я смотрю туда, куда указывает кельнерша.
Длинный, седой старик стоит, прислонившись к зеркалу, и натирает мелом свой кий. Потертое, но исключительно благородное лицо. Кого он мне напоминает?
– Барышня, как зовут маркера?
Кельнерша стоит, опершись локтем о стол, лижет языком карандаш, бесконечное множество раз торопливо пишет свое имя на мраморной доске и каждый раз быстро стирает его мокрым пальцем. Одновременно она бросает мне более или менее пылкие, страстные взгляды,– как случится. При этом она, разумеется, приподымает брови, потому что это придает таинственность взгляду.
Барышня, как зовут маркера? – повторяю я свой вопрос. Я вижу по ней, что она охотнее услышала бы вопрос другого рода: почему на вас не один только фрак? или что-нибудь подобное, но я не спрашиваю этого, голова моя слишком полна моих мечтаний.
– Как там его зовут,– говорит она с надутым лицом.– Ферри его зовут. Ферри Атенштедт.
(Ах, так? Ферри Атенштедт!.. Гм,– еще один старый знакомый).
– Расскажите мне все, что вы знаете о нем, барышня,– говорю я ей с лаской в голосе и тут же чувствую потребность подкрепить себя коньяком.– Вы так мило разговариваете. (Я сам себе противен).