«В страшную камеру под сильным конвоем нас привели часов в 7 вечера. Не успeли мы оглядeться, как лязгнул засов, заскрипeла желeзная дверь, вошло тюремное начальство, в сопровожденiи тюремных надзирателей.
— Сколько вас здeсь? — окидывая взором камеру — обратилось к старостe начальство.
— Шестьдесят семь человeк.
— Как шестьдесят семь? Могилу вырыли на девяносто человeк, — недоумeвающе, но совершенно спокойно, эпически, даже как бы нехотя, протянуло начальство.
Камера замерла, ощущая дыханiе смерти. Всe как бы оцeпенeли.
— Ах, да, — спохватилось начальство, — я забыл, тридцать человeк будут разстрeливать из Особаго Отдeла.
Потянулись кошмарные, безконечные, длинные часы ожиданiя смерти. Бывшiй в камерe священник каким-то чудом сохранил нагрудный крест, надeл его, упал на колeни и начал молиться. Многiе, в том числe один коммунист, послeдовали его примeру. Кое-гдe послышались рыданiя. В камеру доносились звуки разстроеннаго рояля, слышны были избитые вальсы, временами смeнявшiеся разухабисто веселыми русскими пeснями, раздирая и без того больную душу смертников — это репетировали культ-просвeтчики в помeщенiи бывшей тюремной церкви, находящейся рядом с нашей камерой. Так по злой иронiи судьбы переплеталась жизнь со смертью».[315]
«В камеру доносились звуки разстроеннаго рояля»… Дeйствительно жутко в «преддверiи могилы». И эту «психическую пытку» испытывает всякiй, на глазах у кого открыто готовят разстрeл. Я помню один вечер в iюлe 1920 г. в Бутырской тюрьмe. Я был в числe «привиллегированных» заключенных. Поздно вечером на тюремном дворe, когда он был уже пуст, случайно мнe пришлось наблюдать картину — не знаю жуткую или страшную, но по своему неестественному контрасту врeзавшуюся в память, как острая игла.
В тюремном корридорe, гдe были заключенные коммунисты, шло разухабистое веселье — рояль, цыганскiя пeсни, разсказчик анекдотов. Это был вечер с артистами, устроенный администрацiей для преступников в «домe лишенiя свободы». Пeсни и музыка неслись по тюремному двору. Я молча сидeл, и нечаянно глаза обратились на «комнату душ». Здeсь у рeшетки я увидал исковерканный судорогами облик, прильнувшiй к окну и жадно хватавшiй воздух губами. То была одна из жертв, намeченных к разстрeлу в эту ночь. Было их нeсколько, больше 20, и ждали онe своего череда. «Комиссар смерти» увозил их небольшими группами…
Я не помню дальнeйшаго. Но впредь я боялся выходить в неуказанное время на тюремный двор… Мнe вспомнились соотвeтствующiя строки из «Бытового явленiя» В. Г. Короленко, гдe автор приводит письмо, полученное им от заключеннаго, присутствовавшаго в тюрьмe в момент, когда в стeнах ея должна была совершиться смертная казнь. Тюрьма затихла. Словно она умерла, и никто не смeл нарушить этого гробового молчанiя. Очерствeло ли человeческое сердце от того, что стало слишком уже повседневным, или слишком уже малоцeнной стала человeческая жизнь, но только и к казни стали привыкать. Вот ужас нашего психическаго бытiя. Я не могу не привести картины, набросанной тeм же корреспондентом «Послeдних Новостей»[316] из Могилева: «Наканунe засeданiя Гомельской выeздной сессiи на всeх углах были расклеены объявленiя о публичном судe дезертиров в зданiи театра. Я пошел. Сидит тройка и судит сотню дезертиров. Предсeдатель кричит на подсудимаго и присуждает к разстрeлу. Я выбeжал из залы. У входа в фойэ наткнулся на публику, преспокойно покупающую билеты на вечернiй спектакль»…