Начальство встрeтило нас с первой же минуты самой отборной трех-этажной руганью.
— Стань сюда!..
— Не смeй! Не ходи! Молчать!..
Стали отбирать многiя вещи. В нашем и без того крайне тяжелом, безпомощном положенiи каждая вещь — какая-нибудь лишняя ложка или чашка — имeла важное значенiе. Я начала возмущаться и протестовать. Это, конечно, ни к чему не привело.
Затeм стали „загонять“ нас по камерам.
Подошла я к двери предназначенной мнe общей женской камеры и ахнула. Нeт слов, чтобы передать этот невeроятный ужас: в почти полной темнотe, среди отвратительной клейкой грязи копошились 35–40 каких-то полуживых существ. Даже стeны камеры были загажены калом и другой грязью…
Днем — новый ужас: питанiе. Кормят исключительно полусгнившей таранью. Крупы не выдают — берут себe. Благодаря тому, что Вологодская тюрьма является „центральной“ и через нее безпрерывной волной идут пересылаемые во всe концы, — толчея происходит невeроятная, и кухней никто толком не занимается. Посуда не моется. Готовится все пополам с грязью. В котлах, гдe варится жидкая грязная бурда, именуемая „супом“, черви кишат в ужасающем количествe»…
За Вологдой Вятка.
«Условiя здeсь показались мнe нeсколько лучше Вологодских. Камеры — больше, и не такiя уж загаженныя.
Я потребовала, было, умыться; но мнe предложили, прежде всего, зайти в камеру, „а там видно будет“…