Бледный, дрожащею рукою подал он грозному царю бумагу. Петр взглянул, и лицо его просветлело. Это был чертеж судна.
— Кто ты такой? — спросил он ласково.
— Балахонский посадский человек.
— Чем промышляешь?
— Да промысел у нас с тобой, великий государь, один, — отвечал ободрившийся Балахонец. — Топором кормлюсь. Суда строю.
— Доброе дело, — сказал, улыбаясь, Петр. — А какие суда строишь?
— Для низового ходу, по твоему царскому указу, шмаки бешнерлеи по иноземному образцу, как нас на Балахне твои немцы учили. Только не во гнев будь тебе сказано — эти шмаки недалеко против старых насадов пошли. Вот эта посудина, что ты работаешь, невпример способней будет, и в клади против шмаков бешнерлеев прибыльнее вдвое.
— Это рейс-шифф зовется. Зачем же ты чертеж делал?
— Не обессудь, великий государь, вздумалось мне такую же расшиву срубить.
— Потемкин, — крикнул Петр интенданту, заведывавшему стройкой судов.