Плакалась Таифа на грозящие беды, жалобилась на тяжкое обстояние и, зная, что собеседницы из избы сору не вынесут, принялась рассказывать, как мать Манефа по совету с нею полагает устроиться после выгонки.
- Еще будучи в Питере,- говорила Таифа,- отписала я матушке, что хотя, конечно, и жаль будет с Комаровым расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина дня хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности да матушкины болезни задержали...
- Какие неприятности?- спросила Дуня.
- А про свадьбы-то наши разве вестей до вас не доходило? - отозвалась Таифа.
- Это про Парашину-то? - с участием и печально промолвила Дарья Сергевна.
- Да,- отвечала Таифа.- И Прасковья Патаповна и Марья Гавриловна! Срамом покрыли обитель, ославили нас! Каково было это вынести матушке!.. А все братец родимый, Патап Максимыч.
- Он при чем же тут? - с живым любопытством спросила Дарья Сергевна.
- Его, сударыня, затейки, ничьи что его,- досадливо ответила Таифа.Теперь, слышь, хохочет, со смеху помирает. Любо, вишь, ему.
- Кажись бы, человек он такой обстоятельный и по вере ревнитель,- в недоуменье качая головой, молвила Дарья Сергевна.
- По карману он, сударыня, ревнитель, а не по вере,- досадливо сказала на то мать Таифа.- Погряз в мирских вещах, о духовных же не радит.