- Так и быть, куда ни шло, получай три четвертухи, семьдесят пять целковых, значит. Молчит Фадеев.
- Будет с тебя, милый человек, ей-богу будет,- продолжал Архип, переминаясь и вертя в руках оборванную шляпенку.- Мы бы сейчас же разверстали, поскольку на брата придется, и велели бы Софронке в книге расписаться: получили, мол, в Казани по стольку-то, аль там в Симбирске, что ли, это уж тебе виднее, как надо писать.
- Сколько вас? - не поднимая с бумаги глаз, спросил приказчик.
- Шестьдесят человек,- ответил дядя Архип.
- По два целковых с брата,- чуть слышно проговорил Василий Фадеев.
- Нет, уж ты сделай такую милость, возьми три четвертухи, пожалей нас, родимый, ведь кровь свою отдаем - ты это подумай,- умолял дядя Архип.- Как задержат у водяного да по этапу домой погонят, так не по два целковых убытку примете,- шепотом почти сказал Фадеев.
- Да, оно так-то так, что про это говорить. Вестимо, больше потерпишь, да уж ты помилосердуй, заставь за себя бога молить... Ведь ты наша заступа, на тебя наша надёжа - как бог, так и ты. Сделай милость, пожалей нас, Василий Фадеич,- слезно умолял дядя Архип приказчика.
Сладились, наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас один за другим стали Софронке руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж тем свою лепортицу, вырядился в праздничную одёжу, сел в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.
Меж тем во всем караване кашевары ужин сготовили. Пользуясь отъездом Василия Фадеева и тем, что водоливы с лоцманом, усевшись на восьмой барже, засаленными, полуразорванными картами стали играть в три листика, рабочие подсластили последнюю свою ужину - вдоволь накрали рыбы и навалили ее во щи. На шестой да на седьмой баржах щи были всех вкусней - с севрюгой, с осетриной, с белужиной. Супротив других обижены были рабочие на восьмой барже - там нельзя было воровать: у самого лаза в мурью лоцман сидел с водоливами за картами; да и кладь-то к еде была неспособная - ворвань... Хорошо поужинали, на руку было рабочим, что вдвое супротив обычного ели, щи-то заварены и каша засыпана были еще до того, как слепые сбежали. Иным и в рот уж не лезло, да не оставлять же добро - понатужились и все дочиста поели.
Две трети рабочих, наевшись, тотчас же спать завалились, человек с двадцать в кучку собралось. Опять пошло галденье.