- Вечор виделся я с вашей матушкой,- сказал Петр Степаныч.
- Что, как она, сердечная? Здорова ли? - с живостью спросила мать Ираида.
- Ничего, здорова, все хлопочет,- ответил Петр Степаныч.
- Домой-то скоро ли сряжается? - спросила мать казначея.
- О том, матушка, у меня речей с ней не было,- отвечал Самоквасов.Мельком виделись-то мы, в людях. Когда я говорил с ней, не думал еще тогда так скоро у вас быть, полагал даже, что вряд ли нынешним годом и удастся мне в Комаров-от попасть. Повидавшись с матушкой Таисеей, воротился на квартиру, гляжу - письмо меня ждет, прочитал, вижу, то дело, по коему у Макарья я проживал, отложено. Других особенных делов у меня нет, подумал я, подумал, да и поехал к вам. Тогда, как уезжал на казанскую-то, матушка Манефа в отлучке была, а мне еще следовало немножко деньжонок ей на раздачу додать - поэтому теперь нарочно и приехал. Ну что, как она, матушка-то Манефа, теперь?
- Да все в беспокойствах, все в хлопотах,- участливо промолвила Ираида.- В город на житье сбирается, до выгонки хочет там устроиться... А тут еще эти неприятности одна вслед за другой: Марья Гавриловна замуж вышла, Прасковья Патаповна...
- А еще-то что? - спросил Самоквасов.
- Больше-то ничего,- несколько даже удивившись такому вопросу, отвечала мать Ираида.- Что же еще-то?.. И того вдоволь... Слава теперь пошла на ихнюю обитель, праздная молва... Разве легко это матушке?
- Что ж ей очень-то печалиться? - успокоившись несколько насчет Фленушки, молвил Петр Степаныч. "Видно, мать Таисея ради красного словца пустяков наплела",- подумал он и продолжал свои речи, обращаясь к Ираиде: - Марья Гавриловна была не из обительских, не под матушкиным началом жила. Прасковьи Патаповны свадьбу отец устроил...
- Так-то оно так, благодетель, а все же нелегко перенести это матушке,сказала на то Ираида.- Хоша бы насчет племянненки - конечно, не жила она в обители, погостить лишь на краткое время приехала, и выкрали ее не из кельи, а на гулянке, опять же и всю эту самокрутку сам родитель для дурацкой, прости господи, потехи своей состряпал... Да на Москве-то не так посудили... Оскорбляются... "Мы,- пишут,- посла к вам по духовному делу послали, а вы его оженили, да еще у церковного попа повенчали!" Такую остуду от первейших благодетелей принять большой расчет, особливо при надлежащей нужде. От того от самого матушка Манефа и к Макарью не поехала. "Глаза, говорит, стыдно показать перед московскими..." Марья Гавриловна замуж ушла - матушке убыток, да какой еще убыток-от. Пришла ведь она к ней на неисходное житие. У нас в скиту так полагали, да и сама матушка Манефа так думала, что, когда скончалась бы Марья Гавриловна, все бы, что после нее ни осталось - пошло в обитель. Она же и в город с матушкой обещалась переехать... Тут, благодетель, такой убыток, что сразу-то и не сосчитаешь... Да еще что выходит теперь!.. Муженек-от ее присылал сюда, чтобы домик-от Марьи Гавриловны на своз продать али чтоб матушка Манефа деньги за него уплатила... Вот какого гуся подхватила себе наша вдовушка... Ни стыда нет в глазах, ни совести... Да не что взял - никаких бумаг на то, что домик Марьи Гавриловнин, нет... Поверенный-от его, не солоно хлебавши, подобру-поздорову и отъехал. Судом беспутный грозит... Пожалуй, еще бы матушке хлопот не нажить...