- Глаз не смею поднять...- задыхающимся, дрожащим голосом промолвил Самоквасов.- Глупость была моя, и теперь должен за нее век свой мучиться да каяться.
- Что ж такое вы сделали?.. Я что-то не помню,- вся разгоревшись, промолвила Дуня.
- А уехал-то тогда. В прошлом-то году... Не сказавшись, не простившись, уехал...- сказал Петр Степаныч.
- Что ж? Вы человек вольный, где хотите, там живете, куда вздумали, туда и поехали, никто вас не держит,- проговорила Дуня.- Я вовсе на вас не сердилась, и уж довольно времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и не знала я, что вы уехали. Да и с какой стати стала бы я сердиться на вас?
- Авдотья Марковна, Авдотья Марковна! Раздираете вы душу мою! - вскликнул Самоквасов.- Сам теперь не знаю, радоваться вашим словам иль навеки отчаяться в счастье и радости.
Дуня сгорела вся, не может ничего сказать в ответ Петру Степанычу. Но потом эти слова его во всю жизнь забыть не могла.
Немного оправясь от смущенья, повела она речь о постороннем.
- Что ваш раздел? - спросила она.
- Покончил, судом порешили нас,- отвечал Самоквасов.- Прежде невеликую часть из дедушкина капитала у дяди просил я, а он заартачился, не хотел и медной полушки давать. Делать нечего - я к суду. И присудили мне целую половину всего именья - двести тысяч чистыми получил и тотчас же уехал из Казани - не жить бы только с дядей в одном городе. Здесь решился домик себе купить и каким-нибудь делом заняться. А не найду здесь счастья, в Москву уеду, либо в Питер, а не то и дальше куда-нибудь... Двухсот тысяч на жизнь хватит, а жить мне недолго. Без счастья на свете я не жилец.
- Ну, будет вам, Петр Степаныч,- сказала Аграфена Петровна.-- Мировую сейчас, хоть ссоры меж вами и не было. Так ли, Дунюшка?