— Хочешь ли ты к нам? — спрашивали они Епифания.
— Куда?
— У нас есть монастырь в Польше. Слыхал ли? На Ветке.
— Да ведь вы раскольники?
— Мы только по старопечатным книгам последуем.
И пошли толки, и совещания, и соглашения. Все, как водится.
Задумался Епифаний. Как ни противны были ему церковные отщепенцы, но впереди ему были две дороги: в Соловецкую тюрьму, из которой уж ввек не убежать, и архиерейство, богатство и — что для него важнее всего — возможность помогать своим бедным киевским родственникам. Для них он готов был на все.
Приходили к нему старообрядцы не раз и не два и все соблазняли на переход в раскол. Епифаний, не любивший раскольников, долго колебался.
— Хорошо бы так, как говорите вы, — сказал он наконец. — Но как же тому быть? Ведь я под судом и под неволею.
— Ты только дай нам слово, что хочешь к нам, — отвечали ему, — только согласись быть нашим епископом, а уж на воле будешь. Это дело наше.[75]