— А что ж в чаю поганого? — отвечает Иван Сергеич. — Не табачище!.. Об чае и в Соловецкой челобитной не обозначено, стало быть, погани в нем нет никакой.
— А видишь ли, честный отче, вычел я в одной французской книге, что когда в Хинской земле[12] чай собирают, так языческие тамошние жрецы богомерзкое свое служение на полях совершают и водой идоложертвенной чай на корню кропят. А по уставу идоложертвенное употреблять не подобает. Поведай же нам, честный отче, опоганили мы свои души аль нет?
— А может статься, на тот чай, что мы у тебя пьем, богомерзкая-то вода и не попала? — молвил Иван Сергеич, накрывая чашку. — Вот тебе и сказ.
— Ох, ты, ответчик! — крикнул князь Алексей Юрьич, немножко прогневавшись. — Все-то у тебя ответы. Сказывают, что смолоду ты немало и раскольничьих ответов Неофиту писал… Правда, что ли? — молвил князь, подмигнув губернатору. — Сколько, лысый черт, на твою долю поморских ответов пришлось написать? Сочти-ка да скажи нам.
— Тебе бы, князь Алексей, цыплят по осени считать, а такого дела не ворошить. Не при тебе оно писано.
— Смотри, лысый черт, ты у меня молчи. Не то господина губернатора и владыку святого стану просить, чтоб тебя с раскольщиками в двойной оклад записали. Пощеголяешь ты у меня с желтым козырем да со значком на вороту.
Хоть и разгневался маленько князь Алексей Юрьич, но Иван Сергеич барин был большой, попросту с ним разделаться невозможно, сам сдачи даст, у самого во дворе шестьсот человек, а кошки да плети не хуже заборских.
На счастье, под самое то слово чихнул губернатор. Встали и поклон отдали. Привстал и князь Алексей Юрьич. И все в один голос сказали:
— Салфет вашей милости![13]
А губернатор кланяется да приговаривает: