Никифор Захарыч подошел к столу с графинами и закусками. Две недели капельки у него во рту не бывало; и теперь, остановясь перед разноцветными графинами, он созерцал их как бы в священном восторге и, радостно потирая ладони, думал: "С которого бы начать?"
Вскочила с места Аксинья Захаровна и, подойдя к брату, схватила его за рукав.
- И думать не моги!- крикнула она.- Его как путного обрядили, до хороших людей допустили, а он натка поди!.. Не в кабак, батька, затесался!.. Прочь, прочь!.. И подходить к водке не смей!..
Распустив руки, Никифор Захарыч стоял в недоумении, что теперь ему делать. Не будь тут Патапа Максимыча, сумел бы он по-свойски ответить сестрице, сиди тут хоть сотня гостей. Но Патапа Максимыча бесшабашный Волк не на шутку боялся. Даже, когда море бывало ему по колено, всегда он держал себя перед зятем робко и приниженно. А тут еще эта Аграфена Петровна сидит да таково зорко глядит на него... Стыдно как-то перед ней... А пуще всего стыдно, совестно перед Настей - любил он ее беззаветно, хоть никогда почти с ней не видался... А выпить так и тянет.
С минуту продолжалась пытка Никифора. Даже пот его прошиб, слеза в глазу блеснула. Патап Максимыч дело решил.
- Выпей, Никифор,- сказал он ему.
- Охмелеет он, Максимыч, осрамит при гостях наши головы. Не знаешь, каков во хмелю живет? - возражала Аксинья Захаровна.
- С одной не охмелеет, другой не дам,- решил Патап Максимыч и, обратясь к Ивану Григорьичу, продолжал рассказывать ему про подряды.
Дрожащей рукой налил Никифор рюмку и выпил ее залпом. Затем, откромсав добрый кусок салфеточной икры, намазал на ломоть хлеба и, подойдя к сестре, сказал:
- Ну, теперь, сестрица, чаем потчуй. Давно не пивал этой дряни.