- Что ж, съезди, съезди, любезненькой ты мой!.. Уверься!.. Не соваться же и в самом деле в воду, не спросясь броду? - говорил игумен. Паломник с досады опять вскочил, пройдясь раза два по келье, сердито он взглянул на отца Михаила и вышел.
- А много ль, примерно, каждый год наберете вы этого песку? - спросил Патап Максимыч игумна.
- Да что наше дело! Совсем пустое,- отвечал отец Михаил.- Ино лето чуть не полпуда наберешь, а пользы всего целковых на сто, либо на полтораста получишь.
- Что так мало? - спросил Патап Максимыч.- Ведь золота пуд на плохой конец двенадцать тысяч целковых.
- Ах ты, любезненькой мой!.. Что же нам делать-то? - отвечал игумен.- Дело наше заглазное. Кто знает, много ль у них золота из пуда выходит?.. Как поверить?.. Что дадут, и за то спаси их Христос, царь небесный... А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили... Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали...
Смолк Патап Максимыч. Погрузился он в расчеты. Между тем вошел Стуколов и еще суровей взглянул на отца Михаила. Тот вздохнул тяжело, спустил на лоб камилавку и потупил глаза.
- Что же? Какое теперь будет твое решенье? - спросил у Патапа Максимыча Стуколов.
- Да я не прочь, только наперед съезжу увериться,- отвечал Патап Максимыч.
- Когда поедешь? - спросил паломник.
- Отсюда прямо,- отвечал Патап Максимыч. Петухи запели, отец Михаил с места поднялся.