- Прихвати, Михайлыч, сколько ни на есть деньжонок,- говорила жена его, Фекла, баба тихая, смиренная, внезапным горем совсем почти убитая.- И токарню ведь надо ставить и без лошадок нельзя...
- Рад бы прихватить, Абрамовна, да негде прихватить-то; ни у которого человека теперь денег для чужого кошеля не найдешь. Хоть проси, хоть нет - все едино.
- Да вот хотя бы у писаря, у него деньги завсегда водятся,- подхватила Фекла,- покучиться бы тебе у Карпа Алексеича. Даст. Молчит Трифон, лучину щепает; Фекла свое.
- Что ж, Михайлыч? Заем - дело вольное, любовное; бесчестья тут никакого нет, а нам, сам ты знаешь, без токарни да без лошадок не прожить. Подь покланяйся писарю,- говорила Фекла мужу, утирая рукавом слезы.
- Не пойду,- отрывисто, с сердцем молвил Трифон и нахмурился.- И не говори ты мне, старуха, про этого мироеда,- прибавил он, возвысив голос,- не вороти ты душу мою... От него, от паскудного, весь мир сохнет. Знаться с писарями мне не рука.
- Да что же не знаться-то?.. Что ты за тысячник такой?.. Ишь гордыня какая налезла,- говорила Фекла.- Чем Карп Алексеич не человек? И денег вволю, и начальство его знает. Глянь-ка на него, человек молодой, мирским захребетником был, а теперь перед ним всяк шапку ломит.
- Ну и пусть их ломят, а я, сказано, не пойду, так и не пойду,- молвил Трифон Лохматый.
- А я что говорила тебе, то и теперь скажу,- продолжала Фекла.- Как бы вот не горе-то наше великое, как бы не наше разоренье-то, он бы сватов к Параньке заслал. Давно про нее заговаривал. А теперь, знамо дело, бесприданница, побрезгует...
Прасковья, старшая дочь Трифона, залилась слезами и начала причитать.
- Плети захотела? - крикнул отец. Смолкла Прасковья, оглядываясь и будто говоря: "Да ведь я так, я, пожалуй, и не стану реветь". Вспомнила, что корову доить пора, и пошла из избы, а меньшая сестра следом за ней. Фекла ни гу-гу, перемывает у печи горшки да Исусову молитву творит.