- На что такая пропасть, Максимыч? - спросила Аксинья Захаровна.
- Столы хочу строить,- ответил он.- Пусть Данило Тихоныч поглядит на наши порядки, пущай посмотрит, как у нас, за Волгой, народ угощают. Ведь по ихним местам, на Низу, такого заведения нет.
- Не напрасно ли задумал, Максимыч? - сказала Аксинья Захаровна.- На Михайлов день столы строили. Разве не станешь на Троицу?
- Осень - осенью. Троица - Троицей, а теперь само по себе... Не в счет, не в уряд... Сказано: хочу, и делу конец - толковать попусту нечего,- прибавил он, возвыся несколько голос.
- Слышу, Максимыч, слышу,- покорно сказала Аксинья Захаровна.- Делай, как знаешь, воля твоя.
- Без тебя знаю, что моя,- слегка нахмурясь, молвил Патап Максимыч.Захочу, не одну тысячу народу сгоню кормиться... Захочу, всю улицу столами загорожу, и все это будет не твоего бабьего ума дело. Ваше бабье дело молчать да слушать, что большак приказывает!.. Вот тебе... сказ!
- Да чтой-то, родной, ты ни с того ни с сего расходился? - тихо и смиренно вмешалась в разговор мужа с женой мать Манефа.- И слова сказать нельзя тебе, так и закипишь.
- А тебе тоже бы молчать, спасённая душа,- отвечал Патап Максимыч сестре, взглянув на нее исподлобья.- Промеж мужа и жены советниц не надо. Не люблю, терпеть не могу!.. Слушай же, Аксинья Захаровна,- продолжал он, смягчая голос,- скажи стряпухе Арине, взяла бы двух баб на подмогу. Коли нет из наших работниц ловких на стряпню, на деревнях поискала бы. Да вот Анафролью можно прихватить. Ведь она у тебя больше при келарне? - обратился он к Манефе.
- Келарничает,- отвечала Манефа,- только ведь кушанья-то у нас самые простые да постные.
- Пускай поможет, не осквернит рук скоромятиной. Аль грех, по-вашему?