- Да говори же, непутный...- приставала Фленушка.- Пучеглазый ты этакой, бессовестный!.. Говори скорей, все ль у вас по-прежнему?
Сени осветились - из задней со свечой в руках вышлакелейная девица. Фленушка быстро отскочила от Алексея.
- Спрашивает, где ночевать ему приготовлено,- сказала она.- Это от Патапа Максимыча.
- Знаю,- отвечала келейница.- Пойдем, молодец... Сюда вот... А тебе, Флена Васильевна, не пора ль на покой?
- Знаю с твое! - быстро отвернувшись, молвила Фленушка и скорыми, частыми шагами пошла в свои горницы. Остановясь на полдороге, обернулась она и громко сказала:
- Я с тобой письмо к Настеньке пошлю. Надо кой-что узнать от нее... Перед отъездом скажись...
В отведенной светелке Алексей плотно поужинал под говор келейной девицы. Рада была она радехонька, что пришлось ей покалякать с новым человеком.
Долго рассказывала она Алексею, как матушка Манефа, воротясь из Осиповки с именин Аксиньи Захаровны, ни с того ни с сего слегла и так тяжко заболела, что с минуты на минуту ожидали ее кончины,- уж теплая вода готова была обмывать тело покойницы. Горько жаловалась на Марью Гавриловну... И лекаря-то выписала поганить нечестивым лекарством святую душеньку и власть-то забрала в обители непомерную, такую власть, что даже ключницу, мать Софию, из игуменских келий выгнала, не уважа того, что пятнадцать годов она в ключах при матушке ходила, а сама Марья Гавриловна без году неделя в обители живет, да и то особым хозяйством... А после того, как выздоровела матушка, должно быть, Марьей же Гавриловной наговорено что-нибудь на мать Софию. Не пожелала матушка, чтоб она при ней в ключах ходила, и пока не придумала, кому быть в ключах, ее при келье держит.
И это промолвила старая рябая келейная девица с чувством гордости.
Алексей слушал ее краем уха... Думы его были далече. Не спалось ему на новом месте. Еще не разгорелась заря, как он уж поднялся с жаркой перины и, растворив оконце душной светелки, жадно впивал свежий утренний воздух.