И всем врагам страшная.
И всем и всем врагам страшная.
Фленушка все время одаль сидела. Угрюмо взглядывала она на Василья Борисыча и казалась совершенно безучастною к пению. Не то унынье, не то забота туманила лицо ее. Нельзя было узнать теперь всегда игривую, всегда живую баловницу Манефы. Совесть ли докучала ей; над Настиной ли смертью она призадумалась; над советом ли матушки надеть иночество и прибрать к рукам всю обитель; томила ль ее досада, что вот и Троица на дворе, а казанского гостя Петра Степаныча Самоквасова все нет как нет?.. Не разгадаешь... И Марьюшка и Василий Борисыч не раз обращались к ней с шуточками, но Фленушка будто не слыхала речей их. Пасмурными взорами оглядывала она исподлобья певших белиц.
Вдруг, ни с того ни с сего, вскочила она с места, живым огнем сверкнули глаза ее, и, подскочив к Василью Борисычу, изо всей силы хлопнула его по плечу.
- Тошнехонько!.. Мирскую бы!.. Веселую, громкую! - вскрикнула она...
- Ох, искушение!- молвил Василий Борисыч, вздрогнув от полновесного удара.
- Новенькую какую-нибудь,- продолжала Фленушка, не снимая руки с плеча Василья Борисыча.- Тоску нагнали вы своим мычаньем. Слушать даже противно. Да ну же, Василий Борисыч, запевай развеселую!..
- Ох, искушение! - с глубоким вздохом, перебегая глазами по белицам, сказал Василий Борисыч.
- Да начинай же, говорят тебе!- топнув ногой, с досадой закричала на него Фленушка.- Скорей!
Откашлянулся Василий Борисыч и серебристым голосом завел тихонько скитскую песенку: