шел, чтоб про новые твои проказы ей доложить... Ктопегу-то кобылу в Кошелевском перелеске зарезал?..
Кто кобылью шкуру в захлыстинском кабаке заложил?.. А?..
- Нешто я? - с наглостью отозвался Никифор.
- А нешто не ты? - наступая на него, закричал Алексей.- Шкура-то у меня, а целовальник налицо... Ах ты, волк этакой, прямой волк!..
Вышла на шум Аксинья Захаровна. Узнав о новом подвиге любезного братца, согласилась она с Алексеем, что егодо приезда Патапа Максимыча на запор следует.
Так и сделали. Запер Алексей нареченного дядюшку во мшенник на хлеб, на воду.
* * *
Новые напасти, новые печали с того для одолели Настю. Не чаяла она, что в возлюбленном ее нет ни удальства молодецкого, ни смелой отваги. Гадала сокола поймать, поймала серу утицу.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила. В самое то время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг ни с того ни с сего помирились, ровно допрежь того и ссоры никакой не бывало... Увидала слезы, услыхала рыданья - воском растаяла. Не видывала до той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали,- а этот...
Думала прежде Настя, что Алеша ее ровно сказочый богатырь: и телом силен, и душою могуч, и что на целом свете нет человека ему по плечу... И вдруг он плачет, рыдает и, еще ничего не видя, трусит Патапа Максимыча, как старая баба домового... Где же удаль молодецкая, где сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то воронья...