Еще дай боже, еще дай боже!
Многая, многая,
Многая лета!
Многая лета!
И, пропев, в пояс кланялись все имениннику, целовали его по трижды в уста и, выпив вино, опрокидывали пустые стаканы на макушках. Патап Максимыч свой стакан грянул оземь. За ним вся беседа.
- Эй, кто там? - зычным голосом крикнул Чапурин.- Беги к Манефе за стаканами да молви ей, спасеннице: "Гости, мол, пьют да посуду бьют, а кому-де то не мило, того мы и в рыло!.." Больше бы посуды присылала - рука, мол, у братца расходилась!.. Знай наших, понимай своих!..
Новую посуду принесли, и с добрым запасом ее принесли. Знала Манефа привычки Патапа Максимыча, когда с приятелями отвести он душу весельем захочет.
Снова саратовец наполнил шампанским стаканы. Патапу Максимычу "Чарочку" беседа запела. Пели и здравствовали Марку Данилычу, Михайле Васильичу, Ивану Григорьичу и всем гостям по очереди. И за всякого пили и за всякого посуду били, много вина и на пол лили... И не одной дюжины стаканов у Манефы как не бывало.
Разгоралась заря по небу, из-за небесного закроя солнышко стало выглядывать... Патап Максимыч крикнул охмелевшей беседе:
- Шабаш, ребята!.. Допивай последышки!.. Да с песенкой!.. Не с мирской песней,- с обительскою, для того, что пируем в обители. И громко завел "келейную". И все ему подтянули: