А сам на уме: "И тому не хотел я сказать, как на Ветлугу его посылал, и вон какое дело вышло... Не было б и теперь чего?.. Не сказать ли уж лучше до отъезда?.. Да нет, нет!.. Тот был сорви-голова, а этот смиренник, тихоня, водой его не замутишь... Лучше после... Опять же как-то и не приходится самому дочь сватать... Обиняком бы как-нибудь. Подошлю-ка я к нему Никитишну!.. Да успеем еще!.. Это дело не волк - в лес не уйдет!"
- Денег на дорогу-то не надо ли? - спросил он у Василья Борисыча, вызвав его потихоньку в другую горницу домика.
- Своих достаточно,- ответил Василий Борисыч, смутясь от его предложенья.
- То-то, ты не ломайся. Нужны, так говори,- сказал Патап Максимыч.Чиниться со мной теперь нечего.
Пуще прежнего смутился Василий Борисыч. Не знает, что говорить, не знает, как и отделаться от Чапурина. Совесть заговорила. "Вон ведь добрый какой! думает он.- Зачем же я так оскорбил его, зачем так смертно обидел?.. Подтолкнул лукавый!.. Ох, искушение!"
Распрощался с ним Патап Максимыч. Ровно сына родного трижды перекрестил, крепко обнял и крепко расцеловал. Слезы даже у старика сверкнули.
- Храни тебя господь!.. Бог на дорогу, Никола в путь! - сказал Чапурин оторопевшему Василью Борисычу.- Ворочайся, голубчик, скорее... Не томи!.. Пожалуйста, поскорее!..
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
После того как Манефа спровадила Устинью Московку из Фленушкиных горниц, веселье не вдруг воротилось в девичью беседу. Всем было как-то не по себе, особенно Дуне. Непривычна была она к тому, что видела и слышала. Когда девочкой росла она в Манефиной обители, ничего подобного она не видела и немало дивилась теперь, отчего это завелись в обители такие девицы.
По скорости пришла на беседу Аграфена Петровна с развеселой, говорливой Дарьей Никитишной.