- Никак вечор до солнышка вплоть? - по-прежнему улыбаясь, спросила мать Таисея.
- Было дело, матушка,- отрезал Самоквасов.- Признаться сказать, не помню, как и до светлицы доволокся... Шибко зашибли!
- Ах вы, греховодники, греховодники!- шутливо говорила игуменья.- Выдумают же такие дела во святой обители чинить! Что ни стоят скиты, а такого дела ни у нас, ни по другим местам не бывало... Матушка-то Манефа, поди-ка, чать, как разгневалась...
- Что мы у нее посуды переколотили! - махнув рукой, усмехнулся Самоквасов.
- Посуда-то чем провинилась? Ах вы, озорники, озорники! Ну, да уж не диви бы на вас, молодых, старики-то, старики-то туда же! Чем бы унимать молодых, а они сами! - говорила мать Таисея.
- И зачинщиками-то они были... Мы бы разве посмели? - сказал Петр Степаныч.
- Так и я думала,- молвила Таисея.- А всем затеям корень, поди, чай, Патап Максимыч. Буен во хмелю-то. Бедовый! Чуть что не по нем, только держись.
- Он, матушка, все и затевал. И Марко Данилыч тоже, и голова Михайло Васильич,- отвечал Самоквасов.- А мы, что же? Молокососы перед ними... А другое слово сказать, не отставать же нам от старших. Нельзя! Непочтительно будет. Старших почитать велено, во всем слушаться... Ну, мы и слушались.
- Вестимо, их вина,- сказала Таисея.- Как молодым старших учить, как супротив их идти? Ни в больших, ни в малых, ни в путных, ни в беспутных делах так не ведется... Выкушай-ка, сударь Петр Степаныч,- прибавила она, подавая Самоквасову чашку чаю.- А не то опохмелиться не желаете ли? Я бы настоечки принесла сорокатравчатой, хорошая настоечка, да рыжечков солененьких либо кисленького чего, бруснички, что ли, аль моченых яблочков. Очень пользительно после перепоя-то. Одобряют...
- Нет уж, матушка, лучше не стану. А то чего доброго: похмеляться зачнешь, да опять запьешь,- молвил, усмехаясь, Самоквасов.- Мы уж лучше ужо, на простинах со стариками.