- Смотри же, матушка Таисея,- пошутила Манефа,- ты у меня голодом не помори Василия-то Борисыча. Не объест тебя, не бойся,- он у нас ровно курочка, помаленьку вкушает... Послаще корми его... До блинков охоч наш гость дорогой, почаще блинками его угощай. Малинкой корми, до малинки тоже охоч... В чем недостача, ко мне присылай - я накажу Виринее.
- Полноте, матушка. Хоша обитель наша не из богатых, одначе для такого гостя у самих найдется чем потчевать,- молвила мать Таисея.- А какие блинки-то любите вы? - обратилась она к Василью Борисычу.- Гречневые аль пшеничные, красные то есть?
- Э, матушка, чем ни накормите, всем буду сыт, я ведь не из прихотливых. Это напрасно матушка Манефа так говорит,- молвил Василий Борисыч. И при вспоминанье о блинах вспала ему на память полногрудая Груня оленевская, что умела услаждать его своими пухленькими, горяченькими блинками.
- Да нет, отчего же? - сладко улыбаясь, говорила мать Таисея.- Нет, уж выскажите мне, гость дорогой.
- Да не беспокойтесь, матушка,- возразил Василий Борисыч.- Ох, искушение!.. Я уж, сказать по правде, и не рад... Много вам беспокойства от меня будет.
- Какое же беспокойство, Василий Борисыч? - продолжала Таисея.- Никакого от вас беспокойства не может нам быть. Такой гость - обители почесть... Мы всей душой рады.
И много еще приветных слов наговорила ему мать Таисея, сидя за чаем.
* * *
Поехала в Шарпан Манефа. Все провожали ее, чин-чином прощались. Прощалась и Фленушка; бывшие при том прощанье, расходясь по кельям, не могли надивиться, с чего это Фленушка так расплакалась - ровно не на три дня, а на тот свет провожала игуменью.
Постояла на крылечке игуменьиной стаи Фленушка, грустно поглядела вслед за кибитками, потихоньку съезжавшими со двора обительского, и, склоня голову, пошла в свою горницу. Там постояла она у окна, грустно и бессознательно обрывая листья холеных ею цветочков. Потом вдруг выпрямилась во весь рост, подойдя к двери, отворила ее и громким голосом крикнула: