Под эти слова в келью вошли молодой Самоквасов с приказчиком Панкова, Семеном Петровичем.
- Садитесь, гости дорогие,- ласково приветила их Таисея, когда, чинно сотворив перед иконами семипоклонный уставной начал, отдали они по два метанья игуменье.
Сели. Варварушка стала чай разливать. Под святыми сидит Таисея, по сторонам стола казанец да саратовец, вдали, в уголке, у самой у двери, мать Ираида.
- Ну вот и дедушку, Петр Степаныч, схоронили! ..- жалобным голосом начала Таисея, обращаясь к Самоквасову.- Да вам-то он никак прадедушкой доводился?
- Так точно,- тряхнув головой, отвечал Петр Степаныч.
- Пожил, слава богу, довольно,- молвила игуменья.- Много ль годов было сердечному?
- Больше ста годов, матушка,- ответил Самоквасов.
- Уж и больше ста годов? - промолвила Таисея.
- Сами извольте считать,- сказал Самоквасов.- О ту пору, как Пугачев Казань зорил, жена у дедушки без вести пропала; дедушка наш настоящий, Гордей Михайлыч, после матери тогда по другому годочку остался.
- Да, да,- качая головой, согласилась мать Таисея.- Подымался Пугач на десятом году после того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов... Да... По нонешним временам мало таких долговечных людей... Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Допустил ли родных до себя?