Я была единственным гостем в столовой. Усталый официант подал мне омлет и кофейник, потом он прислонился к буфету и смотрел на меня, пока я ела. Скомканная столовая салфетка на его руке, казалось, символизирует этого самого человека.
Комната была увешана зеркалами, отражающими огромные пустые столы и бдительных официантов, и одиноких дам, ищущих печальное утешение в омлете и попивающих кофе в ритме мелодичного звона «Весенней песни» Мендельсона, прозвучавшей более трёх раз с высокой колокольни.
— Готовы ли вы, мадам? — спросил официант. — Я отнесу ваш багаж.
— Вполне готова.
Он поднял чемодан на плечо и пошёл впереди меня по узкой улице вдоль домов со ставнями, через площадь Ван Эйка, в сторону дома из красного кирпича. Мимо маленьких уличных кафе, где мужчины и женщины, почуяв наше приближение, отодвигали пиво и почтовые открытки и пристально наблюдали за нами. Дверь открыло косоглазое "семейное сокровище", которое держало свечу в руке как миниатюрную сковородку. Она отказывалась впускать нас, пока мы оба не рассказали всё в подробностях.
— Вот оно как, вот оно, — сказала она по-французски. — Жан, номер пять!
Она прошаркала вверх по лестнице, отперла дверь и зажгла другую "миниатюрную сковородку" над прикроватным столиком. Комната была оклеена розовыми обоями, в ней стояла розовая кровать, розовый стул и была розовая дверь. На розовой подставке на каминной полке пухлые молодые херувимы вырывались из розовой яичной скорлупы, прижимая трубы к своим губам.
Я принесла ванночку горячей воды, закрыла и заперла дверь. "Брюгге наконец-то," — подумала я, забираясь на такую ненадёжную кровать с тонким бельём, как рыба пытающаяся плавать в ледяном пруду. А этот тихий дом с настоящей старой служанкой, — площадь Ван Эйка, с белой статуей, окружённой тёмными и густыми деревьями, — в этом было почти прикосновение Верлена…
Хлоп! стукнула дверь. Я в ужасе вскочила и нащупала "сковородку", но оказалось, что кто-то вторгся в соседнюю комнату.
— А! Наконец-то дома, — прокричал женский голос.