— Погоди, ребята, маленько; скорее дело кончим, — произнес тот же знакомый голос, и опять все это уже когда-то было.
Кюхельбекер поднес пистолет к самому носу и рассматривал его, как будто с удивлением.
— А ведь, кажется, и вправду смок, — пробормотал сконфуженно.
— Эх, ты, чудак, Абсолют Абсолютович! Сам, видно, смок! — рассмеялся Пущин и потрепал его по плечу ласково.
Голицын подошел и прислушался.
— Да ведь мы и все, господа, не очень сухи, — опять усмехнулся Каховский язвительно.
— А вы-то сами что же? Вы лучше нас всех стреляете, — проговорил Пущин.
— Довольно с меня! Уже двое на душе, а будет и третий, — ответил Каховский.
Голицын понял, что третий — Николай Павлович.
На конце Адмиралтейского бульвара и Сенатской площади, близ каре мятежников, остановилась большая восьмистекольная карета, на высоких рессорах, с раззолоченными козлами, вроде колымаг старинных. Из кареты вылезли два старичка с испуганными лицами, в церковных облачениях: митрополит Серафим — Петербургский, и Евгений — Киевский.