Письма свои к учителю, французу Лагарпу, подписывал: «L'âne Constantin».[4] Но был не глуп, а только нарочно «валял дурака», чтоб оставили его в покое, не лезли с короною. «Деспотический вихрь», — называли его приближенные. Однажды на смотру лошадь его испугалась, шарахнулась. Выхватив палаш, он избил ее так, что она едва не издохла. Лошадью будет Россия, а Константин — бешеным всадником. Надеялись, впрочем, что не захочет царствовать, по «отвращению природному».
— Меня задушат, как задушили отца, — говаривал. — Знаю вас, канальи, знаю! — злобно усмехался. — Теперь кричите «ура», а если потащат меня на лобное место и спросят: «любо ли?», вы так же закричите: «любо! любо!».
Рассказывали, что когда прочел манифест о вступлении своем на престол, с ним сделалось дурно, велел пустить себе кровь.
— Что они, дурачье, вербовать, что ли, вздумали в цари! — кричал в бешенстве. — Не пойду! Сами кашу заварили, сами и расхлебывайте!
Когда в Петербурге узнали об этом, все возмутились.
— Нельзя играть законным наследием престола, как частною собственностью, — говорили одни.
— Почему нельзя? — возражали другие. — В России все можно. Мы трусы. Погрози нам только гауптвахтою — и смиримся.
— Кому бараны достанутся? — держали заклад шутники.
— Какие бараны?
— Мы. Разве нас не гонят от одной присяги к другой, как стадо баранов?