Могли мучиться мы так.
В углу, где умывался, на стене была надпись: «God damn your eyes».[61]
— Кто это писал? — спросил Безымянного.
— Англичанин.
— Что же с ним сделалось?
— Помер.
— От чего?
— От спячки. День и ночь спал, во сне и помер. «Вот и я умру так же, во сне», — подумал Голицын. Сделался слезлив, как баба. Когда звонили куранты заунывным, точно похоронным, звоном, хотелось плакать. Когда фейерверкер Шибаев приносил обед или чай с улыбкой особенно ласковой, тоже навертывались слезы. Однажды перечел записку Мариньки и как ребенок расплакался. А когда часовой заглянул в «глазок», стало стыдно; повернулся к нему спиною, хотел удержать слезы и не мог, — лились, неутолимые, отвратительно сладкие. «Вот что наделала крепость в две-три недели, а что будет дальше?» — подумал:
Погибну я за край родной,
Я это чувствую, я знаю;