Голицын умолк, обезоруженный: так умилило и ужаснуло его это смирение, может быть, не только отца Петра, но и всех, кто за ним.
— Вы знаете, отец Петр, за что я к злодеям причастен, и знаете, что я ни в чем не раскаиваюсь. И нераскаянного причастили бы?
— Причастил бы.
— И убийцу?
— Что вы, князь. Бог с вами, кого вы убили?
— Все равно, хотел убить — убить Зверя во имя Христа. Можно во имя Христа убить, отец Петр, как вы думаете?
Отец Петр стоял у окна. Луч солнца падал на золотую чашу в руках его, и она сияла, как солнце. Руки его дрожали так, что казалось, — уронит чашу. Губы шевелились беззвучно: хотел что-то сказать и не мог.
— Не знаю, — проговорил, наконец. — Я вас не сужу. Бог рассудит…
Голицын опустился на колени.
— Простите, отец Петр! Если бы вы и могли, я не могу… — прошептал он, поцеловал руку его и пал ниц перед чашею.