— Что это? — спросил отец Петр.
— Записки Муравьева, «Завещание России». Велел вам отдать. Сохраните?
— Сохраню.
Еще раз обнял его и вышел из камеры.
Голицын долго сидел, не двигаясь, не чувствуя, как слезы текли по лицу его, и смотрел на заходящее солнце — небесную чашу, полную кровью. Потом опустил глаза и увидел на столе Маринькино письмо. Теперь уже знал, зачем такое письмо в такой день.
Вспомнил слова Муравьева: «Поцелуйте от меня Мариньку!» Взял письмо и поцеловал, прошептал:
— Маринька… маменька!
Вспомнил, как после свидания с нею в саду Алексеевского равелина целовал землю. «Земля, земля, Матерь Пречистая!» И как Муравьев, в последнюю минуту перед виселицей, тоже целовал землю. Вспомнил предсмертный шепот его сквозь щель стены: «Не погибнет Россия, — спасет Христос и еще Кто-то». Тогда не знал. Кто, — теперь уже знал.
Радость, подобная ужасу, пронзила сердце его, как молния: Россию спасет Мать.