— Что же это такое, Бестужев?.. А я-то верил, дурак… не видел преступления для блага общего, думал — добро для добра, без возмездия… Пока не остановится биение сердца моего, — Отечество дороже мне всех благ земных и самого неба…
Отчаянно взмахнул руками над головой, как утопающий.
— Отдал все — и жизнь, и счастье, и совесть, и честь… А они… Господи, Господи! Не за себя оскорблен я, Бестужев, поймите же, а за все человечество… Какая низость, какая грязь — в человеке, сыне небес!..
Говорил напыщенно, книжно, как будто фальшиво, а на самом деле искренно.
Бестужев развязал кулек, вынул вино и закуски; вертя в руках бутылку, искал глазами штопора. Не нашел; отбил горлышко; налил в пивной стакан и в глиняную кружку с умывальника.
— Ну, полно, мой милый, полно, — сказал, потрепав его по плечу уже с развязностью. — Даст Бог, перемелется — мука будет… А вот лучше подумаем вместе, что делать… Да выпьем-ка сначала, это прочищает мысли.
Выпил, подумал и снова налил.
— А знаете что? — проговорил так, как будто это пришло ему в голову только что: — уничтожить бы Общество, да начать все сызнова; вы будете главным директором, а я вам людей подберу. Хотите?
Не создать новое, а уничтожить старое, — такова была его тайная мысль; и так же, как Рылеев, думал он сделать Каховского своим орудием. Но тот ничего не понимал и почти не слушал.
— Нет, зачем? Не надо, — сказал, махнув рукою. — Никого не надо. Я один. Если нет никого, нет Общества, — я один за всех. Пойду и совершу. Так надо… Все равно, будь что будет. Теперь уже никто не остановит меня. Так надо, надо… Я знаю… Я один…