— Удавился кто-то, — сказал Дибич.
— Выньте же из петли скорее! — велел государь, входя в беседку. — Осмотри-ка, Тарасов, нельзя ли в чувство привести.
Самоубийцу сняли с петли, — он висел так низко, что согнутые ноги почти касались пола, — и положили на пол. Государь наклонился и узнал Капитона Алилуева.
— Умер?
— Точно так, ваше величество, — ответил Тарасов: — должно быть, еще в ночь повесился.
— Что это? — указал государь на бумагу, которую сжимал мертвец в окоченевшей руке так крепко, что Тарасов едва мог вынуть ее, не разорвав. Запечатанный конверт с надписью: «Его императорскому величеству, секретно».
Тарасов подал письмо государю. Тот хотел передать Клейнмихелю, но подумал и сунул за обшлаг рукава.
Аракчеев не входил в беседку; сидя на крыльце, стонал, охал и пил воду из ковшика, который подавали ему солдаты-гребцы. Почти на руках снесли его в лодку и отвели домой под руки. От испуга сделалось у него сильнейшее расстройство желудка. Государь встревожился, но Тарасов успокаивал его, что болезнь пустячная, велел пить ромашку и поставить промывательное. Государь весь день не отходил от больного, ухаживал за ним, заварил ромашку и собственными руками готов был ставить клистир.
Ночью, оставшись один, распечатал письмо Алилуева; но, увидев донос на Аракчеева, не стал читать, только заглянул в начало и конец.
«Ваше императорское величество, государь всемилостивейший! Единая мысль о военных поселениях наполняет всякую благомыслящую душу терзанием и ужасом»…