ГЛАВА ВТОРАЯ
В ту ночь она плохо спала. Голова болела, мучил жар, и в полусне чудилось ей, что выколачивают исполинские ковры исполинскими палками: то были пушечные выстрелы с Петропавловской крепости, возвещавшие прибыль воды.
Когда поутру затопили камин, пошел дым.
— Говорила я вам, что печи испорчены, — сказала она с досадою дежурной фрейлине Валуевой.
— Никак нет, ваше величество: печи исправны, а это от ветра…
— От ветра… от ветра в вашей голове, сударыня! Я вам еще третьего дня велела истопнику сказать.
— Не мне, а мадемуазель Саблуковой.
— Все равно, кому. Вы всегда отговорки находите!
— Чем же я виновата, помилуйте, ваше величество? Кто что ни сделает, все на мою голову! — приготовилась плакать Валуева, и некрасивое, неумное, птичье лицо ее сделалось еще некрасивее. — Мадам Питт, княжна Волконская, мадемуазель Саблукова — все в милости. Только я одна, несчастная… Все на меня, все на меня! Я ведь знаю, ваше величество меня не изволите жаловать…
Такие сцены повторялись каждый день: фрейлины все перессорились, ревновали императрицу и мучили. Давно уже решила она, что этому надо положить конец.