Государь услышал, поднял голову, перекрестился, и все — за ним. Наступила тишина, как в комнате умирающего. В стоявшей поодаль толпе дворцовых служителей кто-то всхлипнул.
— Покарал нас Господь за наши грехи!
— Не за ваши, а за мои, — сказал государь тихо, как будто про себя, и опустил еще ниже голову.
— Lise, вы здесь, а я и не знал, — увидел, наконец, государыню и подошел к ней. — Что с вами?
— Ничего, устала немного, бегала, искала вас…
— Ну, зачем? Какая неосторожность! Везде сквозняки, а вы и так простужены.
Бережно поправил на ней плащ, где-то на бегу накинутый. И от мысли, что он может о ней беспокоиться в такую минуту, она покраснела, как влюбленная девочка.
— Вот какое несчастье, Lise, — проговорил он с той жалобной, как будто виноватой, улыбкой, которая бывала у него часто во время последней болезни. — Помните, в Писании: страшно впасть в руки Бога живаго…
Хотел сказать еще что-то, но почувствовал, что все равно не скажет самого главного, — только повторил шепотом:
— Страшно впасть в руки Бога живаго.