Горбачевский покачал головою сомнительно.
— Не знаю, как вы, господа, но мы, Славяне, думаем, что вера противна свободе…
— Вот, вот, — подхватил Муравьев радостно, — как вы это хорошо сказали: вера противна свободе. Вот именно так и надо спрашивать прямо и точно: противна ли вера свободе?
— Я не спрашиваю, а говорю утвердительно. И кажется, все…
— Все, все, — опять подхватил Муравьев, — так все говорят, все так думают. Это и есть ложь, коей все в христианстве ниспровергнуто. Но ложь все-таки ложь, а не истина…
— Помилуйте, как же не истина, когда в Священном писании прямо сказано, что избрание царей от Бога?
— Ошибаетесь, в Писании совсем другое сказано.
— Что же?
— А вот что, Миша, принеси-ка…
Но прежде чем он договорил, Бестужев побежал в комнату и вернулся со шкатулкою. Муравьев отпер ее, порылся в бумагах, вынул листок, мелко исписанный, и подал Горбачевскому.