Голицын читал «Катехизис» еще в Петербурге, но теперь, после давешней беседы, все получило новый смысл.
— Скажите правду, Голицын, как вы думаете, поймут? — спросил Муравьев.
— Не знаю, может быть, и не поймут сейчас, — ответил Голицын. — Но все равно, — потом. Хорошо, что это написано. Знаете: написано пером, не вырубишь топором…
И как будто подтверждая то, что прочел, рассказал он о Белом Царе, государе императоре Петре III, в котором пребывает «Сам Бог Саваоф с ручками и с ножками».
— Ну вот-вот! — вскричал Муравьев и всплеснул руками радостно. — Ведь вот есть же это у них! Не такие мы дураки, как Горбачевский думает… Ах, Голицын, как хорошо вы сделали, что приехали! Наконец-то будет с кем душу отвести, а то все один да один…
Когда на прощанье Голицын подал ему руку, тот взял ее и долго держал в своей. Молча стояли они друг против друга.
— Ну, значит, вместе, да? — сказал, наконец, Муравьев, чуть-чуть краснея.
— Да, вместе, — ответил Голицын, тоже краснея.
Муравьев отпустил руку его, с минуту смотрел ему в глаза нерешительно, вдруг покраснел еще больше, улыбнулся, обнял его и поцеловал.
Голицын почувствовал, что ему хочется плакать, как тогда, во сне, когда с ним была Софья. Он знал, что она и теперь с ним.