Усю худобочку.
И надо всем городком — зной, лень, сон, тишина невозмутимая. Собаки не лают — спят; куры не бродят — в мягкую пыль зарылись и тоже спят. Шестерня волов — под плугом остановилась на улице; хозяин уснул, волы спят, и все недвижно. Прохожий солдатик раскачал хохла; тот зевнул, почесался, выругался:
— Ну тебя к нечистой матери!
Махнул прутом: «цоб-цобе!» — и волы двинулись, но, кажется, опять станут — уснут.
Только иногда в тишине бездыханного полдня надвинется туча, послышится гул. Уж не гром ли? Нет, телега стучит. А туча уходит, — и зной, и сон, и лень, и тишина еще невозмутимее.
— Действия скоро начнутся: нами принято непоколебимое решение начать революцию в тысяча восемьсот двадцать шестом году, — говорил Бестужев.
Голицын слушал и не знал, что это — гром или стук телеги?
Но Муравьев однажды сказал:
— Бездейственность всех прочих членов, особенно Северных, столь многими угрожает нам опасностями, что я, может быть, воспользуюсь первым сбором войск, чтобы начать…
И Голицын сразу поверил, что так и будет, как он говорит. «Да, здесь начнут», — подумал то, чего никогда в Петербурге не думал. Чем тишина бездыханнее, тем грознее туча надвигается, и он уже знал, что дальний гул — не стук телеги, а гром.